Белорусская действительность эпохи после «экономического чуда» быдто создана для того, чтобы иллюстрировать герметичные наблюдения Мишеля Фуко или Жака Деррида. Об этом Вера Дедок пишет в «ZEIT Online».

Сравнительно небольшая статья «Даже тот, кто разговаривает, остается немым» вышла в серии «10 после 8». Концепция серии следующая: журналистки трижды в неделю пишут «поэтически, политически, поэтически». Именно так написан и текст Дедок.

Белорусская журналистка пытается вкратце обобщить природу белорусского общества и сосредотачивается на языке. Ее интересует, как язык — не в смысле русский или белорусский, а, скорее, как дискурс Фуко — плотно интерактивная система знаний, понятий и различий, которые организуют и стимулируют (контролируют) мировоззрение, опыт и действие, — функционирует в Беларуси.

Дедок показывает, что на руинах советского «режима правды» возник специфический паноптикум понятий и смыслов: «Как и ранее в Советском Союзе, язык в Беларуси ритуализирован. Он имеет смысл только в собственном контексте и никак не соотносится с действительностью».

Центральным примером, при помощи которого иллюстрируется эта мысль, служит «дело патриотов». Арест 20 человек после телевизионных заявлений первого должностного лица обнаружил глубинную произвольность белорусских понятий. Пока государственное телевидение и официальные лица называют их экстремистами, в публичной сфере доминирует представление об арестованных как патриотах. Тут Дедок показывает и структурные причины такого конфликта в языке: в обществе нет консенсуса по поводу того, что такое патриотизм.

Как и требует логика дискурс-анализа, разработанного Фуко, Дедок кратко обращается к институтам, которые обеспечивают материальное воспроизводство дискурса. Прежде всего, это школа. С одной стороны, считает Дедок, школьные программы спроектированы таким образом, что не позволяют учащимся установить связь между содержанием обучения и реальной жизнью: «Например, почти во всех стихах, которые дети изучают во втором классе, речь идет о любви к родине, которая связывается исключительно с деревенским окружением, к которому наши небольшие города уже не имеют, к сожалению, никакого отношения».

Ритуализированный язык непосредственно определяет действие, продолжает рассуждать Дедок. Так, в школах недавно возросла норма сдачи макулатуры — с 20 до 30 килограммов на ученика:

«Никто не знает, почему это изменилось. На каждой большой улице в Минске стоят контейнеры для сбора бумаги, то есть это не проблема, собирать бумагу самостоятельно. Управляемый государством сбор бумаги исходит из того, что люди недостаточно сознательны для экологического поступка. Поэтому надежнее сделать ответственными учителей. Большинство не задают дополнительных вопросов, так всегда было, и саботируют эту «общественно-полезную обязанность», некоторые тщательно собирают и совсем редко кто спрашивает, почему школа все еще должна этим заниматься».

Постмодернистская действительность белорусской модели касается, однако, не только государства. Она распределяется во всем обществе, приводя к различным последствиям. С одной стороны, белорусы обнаруживают большую зависимость от языка (дискурса): привитые еще в советской школе представления о собственной толерантности, гостеприимстве и трудолюбии никто не ставит под сомнение. «Но что означает это на самом деле? Действительно ли мы гостеприимны? Каждый, кто однажды был в Албании или Грузии, однозначно ответит: нет. Только самим белорусам это не придет на ум, критически спросить о собственном гостеприимстве. Клише само все доказывает».

Опыт такого обращения с языком делает белорусов идеальными получателями «карты поляка». Вера Дедок признается, что сама могла бы получить это свидетельство, но не смогла представить свою декларацию принадлежности к польскому народу. Между тем, многим белорусам это не доставило никакого труда. «Мне интересно, сколько моих соотечественников подписали эту декларацию, ни на момент не поколебавшись. Потому что они приучены с советских времен признавать себя всем, чем они не являются? Потому что они знают, что это так или иначе только признание на бумаге?»

Безусловно, с горизонта эссе не исчезают контр-примеры. Как активист, который символически «повесил» царского полицейского — сам памятник еще один пример ежедневных диссонансов между школой (программа которой — будь то история или литература — наполнена изобличением царской полиции) и действительностью.

«Я бы хотела однажды проснуться в стране, в которой каждое слово имеет ясное значение, и я не должна отличать «патриота» от патриота, «террориста» от террориста, «правозащитника» от правозащитника, — это значит, работа внутриязыкового перевода больше не нужна». Здесь она снова, как видно, обращается к делу бывшего «Белого легиона». 

Клас
0
Панылы сорам
0
Ха-ха
0
Ого
0
Сумна
0
Абуральна
0

Хочешь поделиться важной информацией анонимно и конфиденциально?